Глава 6 Гус и Иероним
ЕВАНГЕЛИЕ ПРОНИКЛО в Богемию еще в IX столетии. Библия была переведена, и общественное богослужение совершалось на родном для народа языке. Но по мере увеличения папской власти Слово Божье все больше и больше предавалось забвению. Папа Григорий VII, который задался целью «смирить гордость царей», был не меньше заинтересован и в порабощении народа, и, преследуя эту цель, он издал буллу, запрещающую проводить богослужения на богемском языке. Он заявил: «Всемогущему угодно, чтобы Его служение проводилось на незнакомом языке, а вследствие несоблюдения этого постановления появились различного рода заблуждения и еретические учения». – Wylie, b. 3, ch. 1. Таким образом, Рим постановил потушить свет Слова Божьего и оставить народ во мраке. Но Небо нашло другие пути для сохранения церкви. Многие вальденсы и альбигойцы, которые были вынуждены оставить свои дома во Франции и Италии, поселились в Богемии. Хотя они и не решались открыто проповедовать, но все же незаметным образом они ревностно трудились. Таким образом, из столетия в столетие передавалось и сохранялось учение истинной веры.
Еще до Гуса в Богемии были люди, которые открыто порицали испорченность церкви и пороки народа. Работа, проводимая этими мужами, находила самый широкий отклик и интерес. Напуганное духовенство поднялось против учеников Евангелия, и начались гонения.
Вынужденные совершать богослужения в лесах и горах, они и здесь были преследуемы солдатами, и многие из них погибли. Позже был издан указ сжигать на кострах всех, не исповедующих римскую веру. Но, отдавая свою жизнь, христиане с верой взирали на торжество своего дела. Один из мучеников, наученный, что «спасение приобретается только через веру в распятого Спасителя», заявил перед своей смертью: «Теперь ярость врагов взяла верх над нами, но так будет не всегда. Восстанет некто без меча и власти из среды простого народа, и враги будут бессильны против него». – Там же, b. 3, ch. 1. Время Лютера было еще далеко, но уже появился тот, чье свидетельство против Рима должно было пробудить целые нации.
Ян Гус происходил из простой семьи, он рано осиротел, лишившись отца. Его благочестивая мать, считавшая образование и страх Божий самым драгоценным сокровищем, стремилась всеми силами дать это наследие своему сыну. Вначале Гус учился в провинциальной школе, а затем поступил в Пражский университет, куда он был принят бесплатно. Гус отправился в Прагу в сопровождении матери. Бедная овдовевшая женщина ничего не могла дать своему сыну, но, приблизившись к великому городу, она склонила колени и рядом с осиротевшим юношей умоляла Небесного Отца излить на него Свои благословения. Она даже не подозревала о том, какой ответ придет на ее молитву.
В университете Гус вскоре отличился своим неустанным прилежанием и блестящими успехами, а его безукоризненное поведение и ласковое дружеское обращение со всеми снискали ему всеобщее уважение. Он был искренним приверженцем римской церкви и усердно старался получить ее благословения. Бывало, что по случаю какого-нибудь юбилейного праздника он шел к исповеди и, отдавая последние деньги, присоединялся к процессии, чтобы получить обещанное прощение. После окончания университета он стал священником и вскоре, отличившись и на этом поприще,
был приглашен к королевскому двору. Кроме того, он стал профессором и ректором того университета, в котором получил образование. Буквально за какие-то несколько лет скромный ученик, не имевший средств платить за обучение, стал гордостью своей страны, и его имя стало известно по всей Европе.
Однако Гус начал дело реформы на ином поприще. Спустя несколько лет после принятия духовного сана, он был назначен проповедником Вифлеемской капеллы. Основатель этой капеллы ходатайствовал о разрешении проповедовать Писание на родном языке, придавая этому исключительно важное значение. Несмотря на сопротивление Рима этой практике, она не была полностью упразднена в Богемии. Но незнание Библии было очень велико, и среди всех слоев общества царили самые гнусные пороки. Ссылаясь на Слово Божье, Гус беспощадно порицал зло, внедряя в сознание людей принципы истины и чистоты.
Один из жителей Праги по имени Иероним, который впоследствии был тесно связан с Гусом, возвращаясь из Англии, привез с собой сочинения Уиклифа. Принявшая учения Уиклифа королева Англии была богемской принцессой и, благодаря ее влиянию, труды реформатора были широко распространены у нее на родине. Гус с интересом зачитывался этими трудами. Он считал их автора настоящим христианином и был готов с благосклонностью принять реформу, отстаиваемую им. И сам того не замечая, Гус вступил на путь, который должен был увести его далеко от Рима.
Приблизительно в это же время в Прагу прибыли два чужестранца из Англии. Это были образованные люди, получившие свет и пришедшие сюда для того, чтобы распространить его и в этой отдаленной стране. Начав с открытого выступления против главенства папы, они вскоре вынуждены были замолчать под влиянием властей; однако, нерасположенные оставить свое намерение, они прибегли к помощи других мер. Будучи такими же способными художниками, как и проповедниками, они решили применить свое мастерство. И вскоре горожанам были представлены две картины. На одной из них был изображен вход Христа в Иерусалим, где Он,
«кроткий, сидя на ослице» (Ев. от Матфея 21:5), в сопровождении Своих учеников, в изношенном от путешествий платье и босой, въезжал в город. Другая картина представляла папскую процессию – папа, облаченный в богатые одежды, с тиарой на голове, восседал на великолепно украшенной лошади, впереди шли музыканты, а сзади следовали кардиналы и прелаты в роскошных одеяниях.
Это была проповедь, привлекающая внимание всех классов людей. Целые толпы народа стекались, чтобы посмотреть на эти картины. Каждый мог извлечь соответствующий урок и сделать свой вывод, и многие были глубоко потрясены контрастом между кротостью и смирением Христа – Учителя – и гордостью и высокомерием папы, именующим себя Его слугой. В Праге поднялось большое волнение, и чужестранцы сочли за лучшее ради своей безопасности удалиться. Но преподанный ими урок не был забыт. Эти картины произвели глубокое впечатление на Гуса и побудили его с еще большим рвением исследовать Библию и сочинения Уиклифа. Хотя он еще не был подготовлен к принятию всех реформ, отстаиваемых Уиклифом, однако, он более ясно увидел истинный характер папства и стал с еще большим рвением порицать гордость, честолюбие и коррумпированность папской иерархии.
Из Богемии свет проник и в Германию, потому что возникшие в Пражском университете беспорядки заставили многих немецких студентов возвратиться к себе домой. Многие из них, получив от Гуса первое познание Библии, по возвращении домой распространяли Евангелие у себя на родине.
Вести о работе, проводимой в Праге, дошли до Рима, и вскоре Гус был приглашен явиться к папе. Повиновение этому требованию означало верную смерть. Король и королева Богемии, университет, дворянство и государственные мужи обратились к папе с просьбой разрешить Гусу остаться в Праге, а для нужных объяснений послать делегацию. Вместо того чтобы удовлетворить эту просьбу, папа начал судебное разбирательство, осудил Гуса и подверг жителей Праги церковному отлучению.
В те времена такой приговор вызывал всеобщее волнение. Совершаемые при этом церемонии были рассчитаны на то, чтобы как можно больше запугать народ, который смотрел на папу как на наместника Самого Бога, имеющего ключи ада и смерти и обладающего властью призывать как светские, так и духовные суды. Люди верили, что врата неба закрыты для местности, подвергнутой такому проклятию, и что до тех пор, пока папе не угодно будет снять это наказание, мертвым не будет доступа в рай. В знак этого страшного несчастья все богослужения были прекращены, церкви закрыты, и свадебные церемонии совершались на церковных дворах. Умерших было запрещено хоронить на освященной для этого земле, и, без всяких соответствующих отправлений, их прямо зарывали в ямы на полях. Вот такими действующими на воображение методами Рим пытался овладеть совестью людей.
Вся Прага была встревожена. Большинство людей обвиняли Гуса в постигшем их несчастье и требовали выдать его римскому суду. Чтобы дать возможность поднявшейся буре улечься, реформатор удалился на время в свое родное селение. Обращаясь к оставшимся в Праге друзьям, он писал: «Если я и покинул вас, то это отвечает примеру и наставлению Иисуса Христа, чтобы не дать возможность людям, замышляющим злое, навлечь на себя вечное осуждение и чтобы благочестивым людям не причинить неприятностей и гонений. Я ушел на время еще и потому, что предчувствую, что безбожные священники могут вести длительную борьбу, запрещая проповедь Слова Божьего среди нас; но я покинул вас не для того, чтобы вы отреклись от Божественной Правды, за которую я, с Божьей помощью, готов умереть». – Bonnechose, The Reformers Before the Reformation, vol. 1, p. 87. Гус не прекратил своей работы, но, разъезжая по близлежащим деревням, всюду проповедовал массам, жаждущим истины. Таким образом, меры, предпринятые папой для подавления проповеди Евангелия, послужили еще большему ее распространению. «Ибо мы не сильны против истины, но сильны за истину» (2 Коринфянам 13:8).
«Для Гуса наступили дни мучительной борьбы. И хотя церковь надеялась сокрушить его своими громоподобными ударами, он по-прежнему признавал ее авторитет. Римская церковь по-прежнему была для него невестой Христа, а папа – представителем и наместником Божьим. По сути дела, Гус боролся не против самого принципа, но против злоупотреблений, допущенных папской властью. Между доводами его разума и требованиями совести происходила жестокая борьба. Если эта власть была справедливой и верной, как он и верил, почему же тогда он ощущает необходимость не повиноваться ей? Он видел, что повиноваться ей означало грешить, так почему же повиновение этой истинной церкви приводило его к таким выводам? Он не мог разрешить этой проблемы. Эти сомнения, не переставая, мучили его. И, в конце концов, он пришел приблизительно к такому выводу, что то, что произошло во дни Спасителя, случилось и теперь: священники церкви стали негодными людьми и использовали свою законную власть для беззаконных дел. Приняв это за опорный пункт, Гус проповедовал и другим, что воспринятые разумом истины Священного Писания должны управлять и совестью, другими словами, только Бог, говорящий через Библию, а не через церковь и духовенство, является единственным верным Путеводителем». – Wylie, b. 3, ch. 2.
Спустя некоторое время, когда волнение в Праге улеглось, Гус возвратился в Вифлеемскую капеллу, чтобы с еще большим рвением и мужеством проповедовать Слово Божье. Его враги были деятельны и могущественны, но королева и многие дворяне были его друзьями, а также и большая часть народа. Сравнивая его чистое и возвышенное учение и его святую жизнь с извращенным учением Рима, с алчностью и развратом духовенства, многие почитали для себя за честь находиться на стороне Гуса.
До сего времени Гус работал сам, но теперь к делу реформы присоединился и Иероним, который еще в Англии принял учение Уиклифа.
И, начиная с этого момента, жизнь этих двух мужей настолько тесно переплетается, что даже и в смерти они останутся неразлучными. Иероним обладал блестящими дарованиями – красноречием и ученостью, снискавшими ему любовь и уважение общества, но в принципах, формирующих истинную твердость характера, Гус превосходил его. Хладнокровные рассуждения Гуса являлись как бы уздой для горячего и стремительного Иеронима, который с христианским смирением признавал его превосходство и прислушивался к его советам. При их совместном труде дело реформы неуклонно продвигалось вперед.
Бог озарил великим светом разум этих двух мужей, открывая им многие заблуждения Рима, но они не получили всей полноты света, которая должна была излиться на мир. Посредством этих мужей Бог выводил народ из мрака романизма, но их ожидали большие и многочисленные препятствия, и Он вел их шаг за шагом, открывая им столько, сколько они в состоянии были перенести. Они не были подготовлены к тому, чтобы сразу принять весь свет. Подобно тому, как полное сияние полуденного солнца ослепляет долго находившихся во мраке людей, точно так и они отвернулись бы от этого света, если бы он осиял их сразу во всей своей полноте. Поэтому Господь открывал Свой свет этим мужам постепенно, в такой мере, в какой народ был в состоянии воспринять его. Из столетия в столетие появлялись все новые верные труженики, которые вели народ все дальше по пути реформы.
Раскол в церкви продолжался. Теперь уже трое пап оспаривали свое право на власть, и происходящая между ними борьба наполнила христианский мир преступлениями и волнениями. Не довольствуясь больше анафемами, папы обратились к светским средствам борьбы. Каждый из них старался приобрести оружие и нанять солдат. Конечно, для этого нужны были деньги, и для того, чтобы достать их, предлагались в продажу церковные дары, должности и благословения.* Священники, подражая своим высшим наставникам, также прибегали к помощи симонии и к войне, чтобы закрепить свою власть и авторитет. С ежедневно возрастающей смелостью Гус пламенно выступал против мерзостей, совершающихся во имя религии, и народ открыто обвинял римских вождей в бедствиях, обрушившихся на христианство.
И снова казалось, что город Прага находится на грани кровавой схватки. Как и в древние века, слуга Божий был обвинен как «смущающий Израиля» (см. 3 Царств 18:17). Город вторично был подвергнут папскому проклятию, и Гyc снова удалился в свое родное селение. Голос свидетельства, который с такой преданностью и мужеством раздавался с кафедры дорогой его сердцу Вифлеемской капеллы, умолк. Гусу предстояло обратиться с проповедью ко всему христианскому миру с более высокой кафедры, прежде чем он должен был своей жизнью засвидетельствовать об истине.
Чтобы положить конец злу, разоряющему Европу, в Констанце был созван Вселенский Собор16. Он был созван одним из трех соперничающих пап, Иоанном XXIII, по настоянию императора Сигизмунда. Этот Собор был далеко не желательным для папы Иоанна, характер и политика которого не выдерживали критики даже со стороны прелатов, которые были так же испорчены, как и все духовенство того времени, но он не осмеливался перечить воле Сигизмунда.
Главные вопросы, которые должны были разрешиться на этом Соборе, сводились к следующему: положить конец расколу в церкви и искоренить еретизм. Вместе с двумя другими антипапами был приглашен и Ян Гус как главный пропагандист нового учения. Вышеупомянутые папы, опасаясь за свою участь, сами не явились, но прислали свои делегации. Папа Иоанн, хотя для видимости и выставлял себя инициатором созыва этого Собора, но на самом деле сам прибыл туда с самыми плохими предчувствиями, подозревая императора в тайном намерении свергнуть его с престола, и опасаясь того, что ему придется дать ответ за все злодеяния, опорочившие тиару, и за преступления, совершенные ради ее сохранения. Несмотря на это, он въехал в Констанцу с огромной помпезностью, в сопровождении высокопоставленных сановников и свиты придворных. Все духовенство и представители городской власти вместе с огромными толпами народа вышли приветствовать его. Над его головой был распростерт золотой балдахин, поддерживаемый четырьмя главными должностными лицами. Впереди маршировало войско, а роскошные одеяния кардиналов и дворянства делали зрелище еще более великолепным.
В то же самое время к Констанце приближался другой путник. Гусу хорошо были известны опасности, угрожающие ему.
Он навсегда простился со своими друзьями и отправился в путь, который, как он предчувствовал, должен был привести его на костер. Несмотря на то, что он получил охранную грамоту от богемского короля, а по дороге ему была вручена еще одна, от императора Сигизмунда, он сделал все необходимые приготовления на случай своей смерти.
В письме, адресованном друзьям в Праге, он писал: «Братья мои,.. я уезжаю с охранной грамотой от короля, чтобы встретиться с моими многочисленными и смертельными врагами ...я доверяюсь Всесильному Богу и моему Спасителю; я верю, что Он услышит ваши пламенные молитвы и вложит Свой ум и Свою мудрость в мои уста, чтобы я мог противостоять им; что Он даст мне Своего Святого Духа, чтобы укрепить меня в Его истине, и, таким образом, я смог бы смело встретить искушения, темницу, а, при необходимости, и жестокую смерть. Иисус Христос страдал за Своих избранных; должны ли мы удивляться тому, что Он оставил нам Свой пример, чтобы и мы с терпением перенесли все ради нашего спасения? Он – наш Бог, а мы – Его творение; Он – наш Господь, а мы – Его слуги; Он – Учитель мира, а мы – ничтожные смертные, и, несмотря ни на что, Он страдал Почему же и нам не пострадать, если страдания очищают нас? Поэтому, мои дорогие, если моя смерть должна способствовать Его славе, молитесь, чтобы это время скорее пришло, и чтобы Он помог мне с твердостью перенести все, что ожидает меня. Но если мне суждено будет вновь вернуться к вам, молитесь Богу, чтобы я возвратился неопороченным, т.е. чтобы я не умолчал ни об одной букве Евангельской истины, оставляя, таким образом, своим братьям достойный для подражания пример. Возможно, мы больше никогда не встретимся с вами в Праге, но если воле Всесильного Бога будет угодно позволить мне вернуться к вам, тогда мы вместе, с еще большим мужеством, облеченные знанием и любовью Его Закона, будем продвигаться вперед». – Bonnechose, vol. 1, pp. 147, 148.
В другом письме, обращаясь к священнику, ставшему учеником Евангелия, Гус с глубоким сознанием своих личных ошибок обвинял себя в том, что «с удовольствием носил
богатое платье и тратил много часов на пустые занятия». И затем присоединил к этому следующее трогательное предостережение: «Пусть слава Божья и спасение душ наполняют твой разум, а не доходы и состояние. Берегись того, чтобы твой дом был украшен более, чем твоя душа, и превыше всего заботься о сооружении духовной крепости. Будь любезным и кротким с бедными и не трать деньги на празднества. Если ты не исправишься в своей жизни и не будешь воздерживаться от излишеств, я боюсь, что ты будешь тяжело наказан, подобно мне. ...Ты знаком с моим учением, потому что еще с детства ты получал наставления от меня, поэтому, я считаю лишним писать тебе снова об этом. Я заклинаю тебя благодатью Божьей: не подражай мне ни в одном из случаев проявления тщеславия, замеченных тобой во мне». На конверте он написал: «Я умоляю тебя, мой друг, не вскрывай печати, пока не получишь достоверных сведений о моей смерти». – Там же, vol. 1, pp. 148, 149.
На своем пути Гус встречал доказательства распространения своего учения и тот интерес, с каким относились к его делу. Народ собирался толпами, чтобы приветствовать его, и в некоторых городах должностные лица сопровождали его на улицах.
Прибывшему в Констанцу Гусу была предоставлена полная свобода. К охранной грамоте императора было присоединено личное удостоверение покровительства папы. Но, вопреки этим торжественным и неоднократным заверениям, через короткое время по приказу папы и кардиналов реформатор был арестован и брошен в отвратительный подвал. Позже он был переведен в крепость, находящуюся на противоположном берегу Рейна, став ее узником. Но папа не извлек выгоды из своего вероломного поступка, потому что вскоре сам стал пленником этой же темницы. – Там же, vol. 1, p. 247. Он был обвинен перед Собором в самых низких преступлениях: убийстве, симонии и прелюбодействе и, как было объявлено самим Собором, в других «грехах, о которых неприлично говорить». В конце концов, он был лишен тиары и заключен в темницу. Остальные два антипапы также были свержены, и был избран новый папа.
Хотя сам папа оказался виновным в гораздо более тяжелых преступлениях, чем те, в которых Гус когда-либо обвинял духовенство и в чем он требовал преобразования, тот же Собор, который обвинил папу, настаивал и на осуждении реформатора. Заточение Гуса вызвало большое негодование в Богемии. Могущественные князья направили в Собор свои гневные протесты против такого насилия. Император, который так неохотно допускал нарушение охранной грамоты, также выразил свое недовольство по поводу такого обращения с ним. Но враги реформатора были мстительны и решительны. Они напомнили императору о его поспешном решении, говорящем в пользу узника; они нашли достаточно причин, чтобы напугать его, и, наконец, напомнили ему также о его преданности церкви. Они выдвинули пространные аргументы, доказывающие, что «данное обещание не должно распространяться на еретиков и лиц, заподозренных в ереси, хотя бы они и были снабжены охранными грамотами от императора и королей». – Jacques Lenfant, History of the Councit of Constance, vol. 1, p. 516. Таким образом, они одержали победу.
Обессиленного заточением и болезнью (сырой и смрадный воздух темницы вызвал у него изнурительную лихорадку, которая едва не свела его в могилу), Гуса привели на Собор. Закованный в цепи, он стоял перед императором, слово и честь которого были для него залогом безопасности. Во время всего продолжительного допроса он непоколебимо отстаивал истину и в присутствии собравшихся церковных и государственных сановников выразил свой торжественный и мужественный протест против испорченности иерархии. И когда ему было предложено либо отречься от своих учений, либо умереть, он избрал жребий мученической смерти.
Благодать Божья поддерживала его. В течение всех недель страданий, какие он перенес до окончательного исполнения приговора, небесный мир наполнял его душу. «Я пишу это письмо, – говорил он, обращаясь с этими словами к своему другу, – в тюрьме, закованной в цепи рукой, ожидая завтра вынесения смертного приговора... Когда с помощью Иисуса Христа мы встретимся вновь в святой Отчизне мира, ты узнаешь, как милосердный Бог помогал мне и как неизменно Он поддерживал меня среди искушений и на судах». – Bonnechose, vol. 2, p. 67.
В своей мрачной темнице он видел торжество истинной веры. В своих снах, вращающихся вокруг его капеллы в Праге, где он проповедовал Евангелие, он видел однажды, как папа и его епископы стерли изображения Христа, нарисованные по его поручению на ее стенах. «Этот сон сильно огорчил его, но на следующий день он увидел во сне, как многие художники вновь писали стертое врагами в еще большем количестве и в более ярких красках. И, окончив свою работу, эти художники, обращаясь к толпе, говорили громким голосом: «Пусть теперь придет папа со своими епископами, но им больше никогда не удастся уничтожить эти картины » Рассказав этот сон, реформатор сказал: «Я уверен, что образ Христа никогда не будет стертым. Они намерены уничтожить его, но он вновь будет восстановлен во всех сердцах гораздо лучшими проповедниками, чем я». – D’Aubigne, b. 1, ch. 6.
В последний раз Гус был приведен на Собор. Это было огромное и великолепное собрание: император, князья государства, королевские представители, кардиналы, епископы, священники и огромные толпы людей были очевидцами текущих событий. Из всех христианских стран собрались здесь свидетели этой первой великой жертвы длительной борьбы во имя сохранения свободы совести.
Когда Гусу предложили высказать свое последнее решение, он вторично отказался отречься и, устремив свой проницательный взгляд на монарха, клятвенное слово которого было нарушено таким постыдным образом, сказал: «Я добровольно явился на этот Собор под общественной защитой и покровительством присутствующего здесь императора». – Bonnechose, vol. 2, р. 84. Густой румянец покрыл лицо Сигизмунда, когда глаза всех присутствующих в собрании обратились к нему.
Смертный приговор был вынесен, и началась церемония низложения. Епископы облачили своего узника в священническое одеяние, и, одев его, Гус сказал: «Наш Господь Иисус Христос был облачен в светлую одежду,
когда Ирод повелел отвести Его к Пилату». – Там же, vol. 2, р. 86. Когда Гусу вновь предложили отречься, он ответил, повернувшись к народу: «С каким же лицом я буду тогда смотреть на Небо? Как же я тогда смогу смотреть на людей, которым я проповедовал чистое Евангелие? Нет, я дорожу их спасением больше, чем этим бренным телом, обреченным сегодня на смерть». Затем с него начали снимать облачения, и каждый епископ произносил над каждой частью одежды проклятие. Наконец, «они возложили ему на голову пирамидальной формы бумажную митру, на которой были изображены страшные фигуры демонов, а спереди – слова «Отъявленный еретик». «С великой радостью, – сказал Гус, – я одену венец позора ради Тебя, о Иисус, на Которого за меня был возложен терновый венец».
Когда он был одет во все это, «прелаты сказали: «Теперь мы предаем твою душу дьяволу». «А я, – сказал Гус, поднимая глаза к небу, – передаю мой дух в Твои руки, о, Господь Иисус, ибо Ты искупил меня». – Wylie, b, 3, ch. 7 .
Затем он был передан в руки светской власти, и его повели на место казни. Несметная толпа людей последовала за ним: сотни вооруженных воинов, священники и епископы в своих дорогих одеяниях и жители Констанцы. Когда его привязали к столбу, и уже все было готово, осталось только зажечь огонь, мученику еще раз было предложено отречься от своих заблуждений, чтобы спасти себя. «От каких заблуждений, – спросил Гус, – я должен отречься? Я не чувствую за собой никакой вины. Я призываю Бога в свидетели, что все то, о чем я писал и проповедовал, имело целью спасти души от греха и вечной гибели, и поэтому я с радостью готов запечатлеть своей кровью ту истину, о которой писал и проповедовал». – Там же, b. 3, ch. 7. Когда огонь запылал вокруг него, он начал петь: «Иисус, Сын Давидов, помилуй меня » Его уста продолжали повторять эти слова, пока его голос не умолк навеки.
Даже враги Гуса были потрясены его героической смертью. Ревностный папист, описывая мученическую смерть Гуса и
Иеронима, который погиб вскоре после своего друга, сказал: «Они мужественно встретили свой последний час. Они приготовили себя к костру, как к свадебному торжеству. Они не издали ни единого крика боли. Когда поднялось пламя, они начали петь псалмы, и даже ярость огня не могла положить конец их пению». – Там же, b. 3, ch. 7.
Когда огонь совершил над телом Гуса свою губительную работу, его пепел вместе с землей был собран и брошен в Рейн, а оттуда понесен в океан. Напрасно его гонители обольщали себя надеждой, что им удалось уничтожить проповедуемые им истины. Вряд ли они могли вообразить, что унесенный в тот день в море пепел, подобно семени, рассеется по всем уголкам земли и в отдаленных странах принесет обильную жатву свидетелей истины. Голос, свидетельствующий в соборном зале Констанцы, будет звучать, подобно эху, во всех грядущих веках. Гуса не стало, но истины, за которые он умер, никогда не погибнут. Его пример веры и твердости будет поощрять многих оставаться верными истине перед лицом мучений и смерти. Его осуждение перед всем миром продемонстрировало жестокое вероломство Рима. Враги истины, хотя и не сознавали этого, сами способствовали тому делу, которое тщетно намеревались уничтожить.
Но вскоре еще один мученический столб был воздвигнут в Констанце. Кровь еще одного мученика должна была засвидетельствовать об истине. Иероним, прощаясь с Гусом при его отъезде, увещевал его быть мужественным и твердым, обещая ему, что в случае угрожающей ему опасности он придет к нему на помощь. Услышав о заточении реформатора, верный ученик немедленно приготовился, чтобы исполнить свое обещание. Без охранной грамоты, а только в сопровождении одного своего друга, Иероним отправился в Констанцу. Прибыв на место, он убедился, что ничего не сможет сделать для освобождения Гуса и, кроме того, еще и себя подвергнет опасности. Он бежал из города, но был схвачен на обратном пути. Закованный в цепи и охраняемый отрядом солдат, он был доставлен в Констанцу. При первом появлении
на Соборе все его попытки дать ответ на предъявленные ему обвинения были встречены криками: «На костер его, на костер » – Bonnechose, vol. 1, p. 234. Его бросили в темницу и заковали в таком положении, которое причиняло ему невыносимые страдания, и давали ему только хлеб и воду. Спустя несколько месяцев такого жестокого заточения, Иероним смертельно заболел, и враги его, опасаясь, что смерть вырвет его из их рук, начали обращаться с ним не так сурово; тем не менее, он около года провел в заточении.
Смерть Гуса не принесла ожидаемых папистами результатов. Нарушение охранной грамоты вызвало бури негодования, и Собор постановил, что вместо того, чтобы сжечь Иеронима, необходимо заставить его, если это возможно, отречься. Его привели в собрание и предложили ему отречься или умереть. В начале заточения смерть казалась Иерониму желанной гостьей в сравнении с теми ужасными страданиями, которым он был подвергнут, но теперь, обессиленный болезнью и строгими условиями тюрьмы, раздираемый страхом, муками сомнения, разлученный со своими друзьями и напуганный смертью Гуса, Иероним заколебался и решил подчиниться Собору. Он дал клятву держаться католической веры и признал справедливым действия Собора в осуждении учений Уиклифа и Гуса, за исключением «святых истин», которым они учили. – Там же, vol. 2, р. 141.
Прибегая к этой уловке, Иероним надеялся заглушить голос совести и избежать ожидающей его участи. Но, оставшись наедине с самим собой, ясно увидел, что он сделал. Он думал о мужестве и верности Гуса и сопоставлял все это со своим отречением от истины. Он думал о своем Божественном Учителе, Которому он обещал служить, и Который ради него вынес крестную смерть. До отречения он среди всех своих страданий всегда находил утешение и уверенность в Божьей милости, но теперь раскаяние и сомнение терзали его душу. Он знал, что ему предстоит отречься еще от многого другого, прежде чем наступит примирение с Римом. Путь, на
который он вступил, мог привести только к полному отпадению. И он твердо решил: ради избежания кратковременных мучений никогда не отрекаться от своего Господа.
Вскоре его опять повели на Собор. Его покорность не удовлетворяла судей. Их жажда крови, пробужденная смертью Гуса, требовала новых жертв. Только абсолютным отречением от истины Иероним мог сохранить свою жизнь. Но он решил открыто исповедовать свою веру и последовать за своим собратом-мучеником на костер.
Он отверг свое прежнее отречение и как обреченный на смерть торжественно потребовал разрешения защищать себя. Опасаясь последствий его слов, прелаты настаивали на том, чтобы он только подтвердил или опроверг справедливость выдвинутых против него обвинений. Иероним выразил протест против такой жестокости и несправедливости. «В течение 340 дней вы держали меня в ужасной тюрьме, – сказал он, – где я был лишен всего и жил среди грязи, нечистот, зловония, затем вы привели меня сюда и, уступая моим смертельным врагам, вы отказываетесь выслушать меня. …Если вы действительно мудрые люди и являетесь светом для мира, то смотрите, чтобы вы не согрешили против справедливости. Что же касается меня, то я жалкий смертный; моя жизнь имеет мало значения, и если я предостерегаю вас от вынесения несправедливого приговора, то делаю это больше ради вас, нежели ради себя». – Там же, vol. 2, рр. 146, 147.
Наконец, его просьба была удовлетворена. В присутствии своих судей Иероним преклонил колени и молился, чтобы Святой Дух управлял его мыслями и словами, чтобы он не сказал ничего, противного истине или недостойного своего Учителя. Над ним в тот день исполнилось обетование Божье, данное первым ученикам: «И поведут вас к правителям и царям за Меня. ...Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать; ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас» (Ев. от Матфея 10:18-20).
Слова Иеронима вызвали изумление и восхищение даже среди его врагов. В течение целого года он был
заточен в подвале, лишен возможности читать и даже видеть, перенося при этом невыносимые телесные страдания и душевное смятение. Несмотря на это, он с такой силой и определенностью привел свои аргументы, как будто бы все это время провел в подготовке и занятиях. Он обратил внимание своих слушателей на длинный ряд святых мужей, осужденных несправедливыми судьями. Почти в каждом поколении были такие люди, которые, стремясь поднять народ своего времени, были обесчещены и изгнаны, но которых с течением времени вновь осыпали почестями. Даже Сам Христос был осужден, как злодей, несправедливым судом.
При своем отречении Иероним согласился с законностью вынесенного над Гусом приговора, но теперь он публично раскаялся в своих словах и сказал о невиновности и непорочности мученика. «Я знал его с детства, – сказал он. – Это был, в высшей степени, превосходный человек, справедливый и святой, и он был осужден, невзирая на его невиновность. ...Что касается меня, то я готов умереть; я не отступлю перед муками, приготовленными мне моими врагами и лжесвидетелями, которые однажды дадут отчет за свои лжесвидетельства перед Богом, Которого никто не обманет». – Bonnechose, vol. 2, р. 151.
Обвиняя себя за свое отречение от истины, Иероним продолжал: «Из всех грехов, совершенных мной с самого детства, ни один так тяжело не ложится на мою совесть и не причиняет мне столько горьких мук, как грех, совершенный мной на этом роковом месте, когда я одобрил беззаконный приговор, вынесенный над Уиклифом и святым мучеником Яном Гусом, моим учителем и другом. Да Из всей глубины моей души я исповедую мой грех и с ужасом заявляю, что я испугался смерти и осудил их учение. Поэтому я умоляю... Всемогущего Бога даровать мне прощение и в особенности простить этот грех, самый отвратительный из всех». Указывая на своих судей, он твердо сказал: «Вы осудили Уиклифа и Яна Гуса не потому, что они осквернили учение церкви, а потому, что они клеймили постыдные дела духовенства: их роскошь, гордость и все пороки прелатов и священников.
Все то, о чем они говорили, является неопровержимым, и я разделяю их мнение об этом».
Его речь была прервана. Прелаты, дрожа от ярости, кричали: «Какие еще нужны доказательства? Перед нами закоренелый еретик »
Невозмутимо спокойный Иероним воскликнул: «Неужели вы думаете, что я боюсь умереть? Вы в течение целого года держали меня в страшном подвале, более ужасном, чем сама смерть. Вы обращались со мной хуже, чем с турком, иудеем или язычником, и мое тело буквально заживо сгнило на костях, и все же я не жалуюсь, потому что жалобы унижают человека, у которого есть сердце и дух, но я не могу не выразить моего удивления перед варварским обращением с христианином». – Там же, vol. 2, pр. 151-153.
Снова поднялась буря негодования, и Иероним был поспешно уведен в темницу. Однако среди присутствующих нашлись люди, на которых слова Иеронима произвели неотразимое впечатление и которые желали спасти его жизнь. Иеронима посещали виднейшие сановники церкви, принуждая его подчиниться Собору. Ему были предложены самые блестящие перспективы, если только он прекратит сопротивляться Риму. Но, подобно своему Учителю, Которому также была предложена слава мира, Иероним оставался несокрушимым.
«Докажите мне из Священного Писания, что я заблуждаюсь, – говорил он, – и тогда я отрекусь».
«Священные Писания – воскликнул один из искусителей. – Неужели все необходимо сверять по ним? Кто может понять их, если церковь не объяснит?»
«Неужели предания людей более достойны доверия, чем Евангелие нашего Спасителя? – спросил Иероним. – Павел не призывал тех, кому он писал, слушать предания человеческие, но говорил: исследуйте Писания».
«Еретик – последовал ответ, – я сожалею, что столько времени упрашивал тебя. Я вижу, что ты одержим дьяволом». – Wylie, b. 3, ch. 10.
Вскоре был вынесен смертный приговор, и Иеронима повели на то же самое место, где
отдал свою жизнь Гус. По дороге он пел, и лицо его сияло радостью и миром. Его взор был устремлен на Христа, и смерть утратила для него свой ужас. Когда палач хотел зажечь огонь позади него, мученик воскликнул: «Иди смело сюда, вперед Зажги огонь перед моими глазами. Если бы я боялся, то меня не было бы здесь».
Охваченный со всех сторон пламенем, он произнес последние слова молитвы: «Господи, Всемогущий Отец Смилуйся надо мной и прости мои грехи, ибо Ты знаешь, что я всегда любил Твою истину». – Bonnechose, vol. 2, р. 168. Его голос умолк, но уста продолжали шептать молитву. Когда огонь совершил свое дело, прах мученика вместе с землей был собран и, подобно праху Гуса, выброшен в Рейн.
Так погибли верные Божьи светоносцы. Но свет истины, возвещенный ими, свет их героического примера не мог быть погашен. Подобно тому, как никто не в силах повернуть солнце вспять, так никто не мог помешать и утренней заре, разгоравшейся над миром.
Казнь Гуса вызвала взрыв негодования в Богемии. Вся нация сознавала, что он пал жертвой злобы священников и предательства императора. О Гусе говорили как о преданном учителе правды, и Собор, осудивший его на смерть, был обвинен в убийстве. Как никогда раньше, его учение обратило на себя внимание всех людей. Папскими указами сочинения Уиклифа были преданы огню. Но теперь уцелевшие труды реформатора были извлечены из тайников, и их изучали вместе с Библией или с теми ее частями, которые народ мог добыть, и таким образом многие приняли реформаторскую веру.
Убийцы Гуса не оставались в стороне, спокойно наблюдая за торжеством дела своей жертвы. Совместными усилиями папа и император решили подавить это движение, и полчища Сигизмунда обрушились на Богемию.
Но восстал и избавитель. Жижка, который вскоре после объявления войны совершенно потерял зрение, но который был одним из самых выдающихся генералов своего времени, стал военачальником богемской армии. Веря в Божью помощь и справедливость своего дела, народ давал несокрушимый отпор самым могущественным силам врага. Снова и снова император посылал свежие силы, но они с позором возвращались обратно. Не страшась смерти, гуситы дрались с неподражаемым мужеством, и никто не мог противостоять им. Спустя несколько лет после начала войны, храбрый Жижка умер, и его место занял Прокоп, который также был храбрым и искусным генералом, а в некотором отношении и более талантливым полководцем.
Враги богемцев, узнав о смерти слепого воина, полагали, что настал благоприятный момент возвратить все, что они потеряли. Папа объявил крестовый поход против гуситов, и снова в Богемию были посланы огромнейшие полчища, но и они претерпели ужасное поражение. Был объявлен другой поход. Во всех папских странах Европы были мобилизованы мужчины, собраны крупные суммы денег и снаряжение. Многие становились под папское знамя с надеждой увидеть скорый конец гуситских еретиков. Окрыленные верой в победу, огромные армии вторглись в Богемию. И вновь народ объединился, чтобы достойно встретить врага. Две армии сблизились друг с другом; их разделяла только река. «Военное превосходство было на стороне крестоносцев, но, вместо того чтобы пересечь реку и сразиться с гуситами, они в безмолвии остановились и смотрели на стоящих впереди воинов». – Wylie, b. 3, ch. 17. Внезапно таинственный необъяснимый ужас охватил все войско. Без боя могущественная армия смешалась и рассыпалась, как бы по мановению какой-то невидимой руки. Армия гуситов нанесла силам противника жестокое поражение; преследуя беглецов, они захватили большие трофеи, так что эта война вместо обнищания принесла богемцам обогащение.
Спустя несколько лет, уже при новом папе, снова был объявлен крестовый поход. Как и прежде, люди и средства были собраны
во всех приверженных папе странах Европы. Участникам войны были обещаны всякого рода привилегии. Каждому крестоносцу гарантировалось полное прощение самых отвратительных грехов. Всем погибшим на войне были обещаны самые высокие награды на небе, а оставшимся в живых – воинские почести и щедрые вознаграждения. И вновь была собрана огромная армия, которая пересекла границу и вторглась в Богемию. Войска гуситов отступили, увлекая захватчиков вглубь страны и обольщая их надеждой на скорую победу. Наконец, армия Прокопа остановилась и приготовилась к открытой встрече с врагом. Крестоносцы, поняв свою ошибку, залегли в своем лагере, ожидая атаки. Едва раздался шум приближающейся армии противника, и гуситы еще не вышли на передовую линию боя, как снова паника охватила крестоносцев. Князья, генералы и рядовые солдаты бросали оружие и разбегались во все стороны. Напрасны были все усилия папского легата, который возглавлял ополчение, собрать напуганные и разрозненные войска. Обессиленный своими бесплодными попытками, он, наконец, сам был увлечен потоком убегающих людей. Поражение было полным, и вновь победителям досталась богатая добыча.
Таким образом, вторично огромная армия, посланная сильнейшими странами Европы, состоявшая из смелых и храбрых людей, обученных и прекрасно снаряженных для битв, вынуждена была бежать от защитников столь незначительной и маленькой страны, не нанеся ни единого удара. Во всем этом была проявлена Божественная сила. Захватчики были сражены сверхъестественным ужасом. Тот, Кто поразил войска фараона на Красном море и заставил мадиамские полчища бежать от Гедеона и его трехсот воинов, Кто в одну ночь низложил силы гордых ассирийцев, вновь простер Свою руку, чтобы сразить притеснителя. «Там убоятся они страха, где нет страха; ибо рассыплет Бог кости ополчающихся против тебя. Ты постыдишь их, потому что Бог отверг их» (Псалтирь 52:6).
Тогда папские вожди, утратившие надежду одержать победу силой, прибегли к тончайшей дипломатии. Был заключен договор, который формально обеспечивал богемцам свободу совести, но на самом деле предавал их в руки Рима. Богемцы выдвинули со своей стороны четыре пункта как условие для заключения мира с Римом: свободу проповеди Библии, право всей церкви на причащение хлебом и вином, проведение богослужений на родном языке, отстранение духовенства от всех светских должностей и власти и совершения правосудия гражданским судом одинаково над духовенством и над мирянами. Папские власти, в конце концов, «согласились с принятием выдвинутых гуситами четырех пунктов, но оставляли право их истолкования, т. е. определения их точного значения, за Собором – другими словами, за папой и императором». – Wylie, b. 3, ch. 18. На этих условиях был заключен мир, и Риму удалось, прибегая к обману и вероломству, добиться того, чего он не мог достигнуть в борьбе и войне. Получив право на истолкование пунктов, выдвинутых гуситами, как и на истолкование Библии, Рим получил возможность извращать их смысл согласно своим намерениям и целям.
Большая часть богемцев видела в этом смертельную угрозу своей свободе и не могла согласиться с таким договором. Возникли разногласия и разделения, которые привели к борьбе и кровопролитию среди самих богемцев. В этой борьбе погиб благородный Прокоп, и Богемия потеряла свою свободу.
Сигизмунд, предавший Гуса и Иеронима, стал королем Богемии и, невзирая на свою королевскую клятву отстаивать права богемцев, способствовал упрочению папства. Но он очень мало выиграл, раболепствуя перед Римом. На протяжении 20 лет его жизнь подвергалась постоянной опасности и угрозам. Продолжительные и бесплодные войны истощили его казну и изнурили его армию, и теперь, процарствовав всего год, он умер, оставив свое королевство на грани гражданской войны и покрыв свое имя позором перед всеми грядущими поколениями.
Волнения, борьба и кровопролития продолжались. В Богемию вновь вторглись чужеземные войска, и внутренняя междоусобная борьба
продолжала разорять нацию. Тех, которые остались верными Евангелию, постигли жестокие преследования.
Когда их прежние братья, вступив в соглашение с Римом, приняли его заблуждения, приверженцы древней веры образовали отдельную церковь, носящую название «Объединенное братство». Этот шаг сделал их предметом ненависти со стороны всех классов общества. Однако их твердость осталась непоколебимой. Вынужденные искать убежище в лесах и пещерах, они продолжали собираться вместе, чтобы читать Слово Божье и молиться своему Творцу.
Через секретно разосланных в различные страны вестников они узнали о том, что «в разных городах есть рассеянные приверженцы истины, которые, подобно им, также переносят гонения, и что в Альпийских горах уже давно нашла себе прибежище церковь, основывающаяся на принципах Священного Писания, которая также протестует против языческой развращенности Рима». – Wylie, b. 3, ch. 19. Эти сведения были приняты с великой радостью, и у них завязалась переписка с вальденскими христианами.
Преданные Евангельской истине богемцы даже в самые мрачные часы преследования обращали свои взоры к горизонту, подобно людям, ожидающим утренней зари. «На их долю выпал суровый жребий, но ...они помнили слова, сказанные впервые Гусом, а затем повторенные Иеронимом, что должно пройти столетие, прежде чем наступит этот день. Эти слова были для таборитов (гуситов) тем же, что и слова Иосифа для порабощенных колен Израилевых: «Я умираю; но Бог посетит вас и выведет вас». – Там же, b. 3, ch. 19. «В конце XV столетия значительно возросло число церквей «Объединенного братства». Они по-прежнему были гонимы, но уже не с такой жестокостью. В начале XVI столетия в Богемии и Моравии насчитывалось около 200 церквей». – Ezra Hall Gillett, Life and Times of John Huss, vol. 2, р. 570. «Столь значителен был остаток, избавленный от губительной силы огня и меча, которому было позволено увидеть рассвет дня, предсказанного Гусом». – Wylie, b. 3, ch. 19.