Глава 12 Реформация во Франции
ПОСЛЕ ПРОТЕСТА в Шпейере и исповедания в Аугсбурге, доставивших победу Реформации в Германии, последовали годы борьбы и мрака. Протестантизм, ослабленный разделением среди его приверженцев и постоянно подвергавшийся нападениям со стороны его сильнейших врагов, казалось, доживал свои последние дни. Тысячи отдали свои жизни за свидетельство истины. Разгорелась гражданская война; дело протестантизма было предано одним из его руководящих приверженцев; знатнейшие из реформаторских князей были отданы в руки императора, и их как пленников перегоняли из города в город. Но в момент кажущегося триумфа императору был нанесен тяжелый удар. Он видел, что добыча была похищена из его рук, и, в конце концов, вынужден был снять запрет с тех учений, уничтожение которых превратилось в цель его жизни. Он поставил на карту свое царство, сокровищницу и саму жизнь ради искоренения ереси. Теперь он видел свои армии разбитыми в кровопролитных сражениях, казну истощенной; его многим владениям угрожали восстания, в то время как истина, которую он напрасно старался подавить, все более распространялась. Карл V боролся со Всемогущей силой. Бог сказал: «Да будет свет», но император не хотел, чтобы тьма рассеялась. Его планы рушились; преждевременно состарившись, измученный длительной борьбой, он отрекся от престола и окончил свою жизнь в монастыре.
В Швейцарии, как и в Германии, наступили мрачные для Реформации дни. В то время как целые округи принимали реформаторскую
веру, другие продолжали слепо верить Риму. Преследование тех, кто желал сохранить истину, наконец, вылилось в гражданскую войну. Цвингли и многие из его приверженцев пали в кровавом сражении под Каппелом. Эколампадиус, сраженный этими страшными бедствиями, вскоре умер.
Рим торжествовал, и казалось, что во многих местах возвращается утерянное им владычество. Но Тот, Чьи планы вечны, не забыл о Своем деле и народе. Его руки готовили избавление. Он поднял работников в других странах, чтобы продолжить дело Реформации.
Во Франции, где еще не было известно имя реформатора Лютера, начал рассветать день. Одним из первых, воспринявших свет, был престарелый Лефевр, человек широкого кругозора, профессор Парижского университета, по своему убеждению искренний и ревностный сторонник папства. В своих исследованиях древней литературы он обратил внимание на Библию и ввел ее как предмет изучения среди своих студентов. Лефевр был ревностным почитателем святых, и ему было поручено написать историю святых и мучеников в разрезе церковных легенд. Это был колоссальный труд, и он уже значительно продвинулся вперед, когда, придя к заключению, что Библия может оказать ему в этом помощь, начал с этой целью изучать ее. Там он действительно нашел святых, но не в том свете, как они были представлены в католическом календаре. Потоки Божественного света осветили его разум. С изумлением и отвращением он отказался от прежней цели и посвятил себя изучению Слова Божьего. Вскоре он начал проповедовать о драгоценных истинах, открытых в Священном Писании.
В 1512 году, перед началом реформаторской деятельности Лютера и Цвингли, Лефевр писал: «Бог дает нам праведность по вере, которая по одной лишь благодати оправдывает нас к жизни вечной». – Wylie, b. 13, ch. 1. Размышляя о тайнах искупления, он восклицал: «О, невыразимое величие обмена: безгрешный осужден,
а виновный оправдан; благословенный несет проклятие, а проклятый – благословение; жизнь умирает, а мертвый живет; слава поглощена тьмой, а обесславленный облечен славой». – D’Aubigne, London ed., b. 12, ch. 2.
И хотя он учил, что слава спасения принадлежит Одному Богу, он также утверждал, что долг человека – слушаться своего Творца. «Если ты член Христовой церкви, – говорил он, – тогда ты член Его тела; если ты член Его тела, тогда ты несешь в себе полноту Божественной природы. ...О, если бы только люди могли проникнуться пониманием этого преимущества Насколько чище, целомудреннее и возвышеннее была бы их жизнь, и с каким презрением они отвернулись бы от всей славы этого мира, которая есть ничто в сравнении с той славой внутри их, которую плотские очи не могут узреть». – Там же, b. 12, ch. 2.
Среди студентов Лефевра были такие, которые с величайшим интересом выслушивали его, и после того, как голос их учителя навеки умолк, они еще в течение долгих лет продолжали возвещать истину. К числу таких вестников принадлежал и Уильям Фарель. Будучи сыном благочестивых родителей и слепо воспринимая все учения церкви, он мог вместе с апостолом Павлом сказать относительно себя: «Я жил фарисеем по строжайшему в нашем вероисповедании учению» (Деяния 26:5). Преданный романист, он горел желанием истреблять всех, осмеливающихся противиться церкви. «Я скрежетал зубами, как лютый волк, – впоследствии говорил он, вспоминая об этом периоде своей жизни, – когда я слышал, как кто-либо говорил что-нибудь против папы». – Wylie, b. 13, ch. 2. Он был неутомимым поклонником святых и вместе с Лефевром посещал все церкви Парижа, молясь у алтарей и украшая дарами святые гробницы. Но все это не могло дать мира его душе. Сознание греха не покидало его даже после исполнения всех ритуальных требований епитимьи. Подобно голосу с неба, он услышал слова реформатора: «Спасение – это милость». «Невинный осужден, а преступник помилован». «Только крест Христа
открывает врата неба и закрывает врата ада». – Там же, b. 13, ch. 2.
Фарель с радостью принял истину. Обратившись, подобно Павлу, он оставил все бремя традиций и принял свободу сынов Божьих. «Вместо кровожадного сердца хищного волка он обрел подобие нежного кроткого ягненка; его сердце полностью отвернулось от папы, и он отдал всего себя Иисусу Христу». – D’Aubigne, b. 12, ch. 3.
В то время как Лефевр продолжал распространять свет истины среди своих студентов, Фарель, будучи таким же ревностным в деле Христа, как и в своем прежнем убеждении, начал публично проповедовать об истине. Один из сановников церкви, епископ города Мо, вскоре присоединился к ним, а также и другие учителя, пользовавшиеся большим уважением благодаря своей учености и дарованиям, присоединились к ним в проповеди Евангелия; и в результате оно приобрело себе последователей во всех классах общества, начиная с жилищ ремесленников и крестьян и кончая королевским дворцом. Сестра царствующего тогда Франциска I приняла реформаторскую веру. Сам король и королева-мать одно время очень благосклонно относились к новой вере, и реформаторы с большой надеждой ожидали того времени, когда вся Франция будет приобретена для Евангелия.
Но их надежды не осуществились. Испытания и гонения ожидали учеников Христа. Однако это милосердным образом было сокрыто от них. Им было дано спокойное время, чтобы они приобрели силы и могли встретить бурю. Дело Реформации успешно продвигалось вперед. Епископ города Мо ревностно трудился в своей епархии, обучая как духовных лиц, так и народ. Невежественные и испорченные священники были устранены, и вместо них, насколько это было возможно, были поставлены знающие и благочестивые люди. Епископ очень хотел, чтобы Слово Божье стало доступным его народу, и его желание вскоре осуществилось. Лефевр взялся за перевод Нового Завета, и в то же самое время, когда Библия Лютера на немецком языке издавалась в Виттенберге, французский Новый Завет был издан в городе Мо. Епископ не останавливался ни перед каким трудом и не щадил средств для распространения Нового Завета среди своих прихожан, и вскоре жители
города Мо получили его.
Подобно тому, как умирающие от жажды путники с радостью бросаются к живому источнику, так и эти души приняли Небесную весть. Крестьяне, работая в поле, ремесленники – в мастерских услаждали свой ежедневный труд, беседуя о драгоценных истинах Священного Писания. Вечерами, вместо того чтобы отправиться в винный погребок, они собирались вместе, читая Слово Божье, молясь и славя Господа. В их сердце произошли большие перемены. В этих простых, необразованных тружениках проявлялась преобразующая и возвышающая сила Божественной благодати. Смиренные, любящие и целомудренные, они были живым примером того, что может сделать Евангелие для тех, кто с искренностью принимает его.
Свет, зажженный в городе Мо, распространился и дальше. Ежедневно увеличивалось число обращенных. Ярость иерархии некоторое время сдерживалась королем, который с презрением относился к ограниченному фанатизму монахов, но, в конце концов, папские вожди одержали победу. Запылали костры. Епископ города Мо, принуждаемый к выбору между костром и отречением, избрал более легкий путь; но, невзирая на падение своего пастыря, стадо осталось верным. Многие в пламени огня засвидетельствовали об истине. Эти скромные христиане своим мужеством и верностью на костре проповедовали тысячам, которые в дни мира никогда не услышали бы слов их свидетельства.
И не только простые и бедные люди среди страданий и издевательств свидетельствовали о Христе. В роскошных залах дворцов и замков были царственные души, которые дорожили истиной превыше своего богатства, положения и даже жизни. В рыцарских доспехах таился более возвышенный и твердый дух, чем в епископской мантии и митре. Луи де Беркен был потомком благородного рода. Смелый и учтивый рыцарь, он страстно стремился к знаниям, был изысканным в своих манерах и отличался высокой нравственностью. «Он был, – сказал один писатель, – пламенным последователем папских постановлений и усердным слушателем месс и проповедей; …и венчающим достоинством его было особенное отвращение ко всему лютеранскому».
Но, подобно многим другим, столкнувшимся с Библией, благодаря особенной заботе Провидения Божьего, он тоже начал исследовать Священное Писание и был поражен, найдя там «не учения Рима, а учение Лютера». – Wylie, b. 13, ch. 9. И в результате он отдал всего себя делу Евангелия.
«Он был одним из самых образованных людей среди знати Франции»; его гениальность и красноречие, неукротимая смелость и героическая ревность, его влияние при дворе (он был фаворитом короля) давали право многим считать его достойнейшим реформатором своего отечества. Беза сказал о нем: «Беркен был бы вторым Лютером, если бы в лице Франциска I он нашел второго курфюрста Саксонского». «Он хуже Лютера » – кричали паписты. – Там же, b. 13, ch. 9. Больше всего его опасались католики Франции. Они бросали его в темницу как еретика, но король освобождал его. Годами длилась эта борьба. Франциск I, колеблясь между Римом и Реформацией, сдерживал ярость монахов. Трижды папские власти бросали Беркена в тюрьму, но монарх, покоренный его гениальностью и благородством характера, освобождал его, отказываясь принести его в жертву злобствующей иерархии.
Беркен неоднократно получал предостережения об угрожающей ему во Франции опасности, ему настойчиво советовали последовать примеру тех, кто обрел безопасность в добровольном изгнании. Робкий и приспосабливающийся ко времени и обстоятельствам Эразм, которому, несмотря на весь блеск его познаний, недоставало того морального величия, которое побуждает людей, обладающих им, отдавать свою жизнь и честь служению истине, писал Беркену: «Попроси, чтобы тебя направили послом в какую-нибудь страну; или отправься в путешествие по Германии. Ты знаешь Безу и подобных ему – это тысячеглавое чудовище, извергающее яд во все стороны; твоих врагов – легионы. И если бы даже твое дело было лучше дела Иисуса Христа, то и тогда бы они не оставили тебя, чтобы погубить самым низким образом. Не слишком доверяйся покровительству короля. Во всяком случае, не компрометируй меня перед теологическим факультетом». – Там же, b. 13, ch. 9.
Но с увеличением опасности возрастали смелость и усердие Беркена. Будучи слишком далеким от того, чтобы поступить согласно дипломатическим и эгоистическим
советам Эразма, он решил действовать еще смелее. Он будет не только защищать истину, но и атаковать заблуждения. Те обвинения в ереси, которые паписты пытались взвалить на него, он обрушит на них. Его самыми активными и ярыми противниками были ученые доктора и монахи богословского факультета знаменитого Парижского университета, который, в свою очередь, был высшим духовным авторитетом, как города, так и нации. Из сочинений этих докторов Беркен извлек 12 пунктов и публично объявил их «противоречащими Библии и, следовательно, еретическими» и, обратившись к королю, просил его быть судьей в этой дискуссии.
Монарх, охотно желая оттенить превосходство и правоту реформатора и радуясь случаю унизить гордость и высокомерие монахов, повелел им построить свою защиту на принципах Библии. Они и сами понимали, что это оружие не принесет им успеха, так как умели пользоваться только такими средствами, как тюрьма, пытки и костер. Теперь их роли поменялись, и они увидели себя на краю той пропасти, в которую надеялись сбросить Беркена. Пораженные, они не знали, что предпринять, чтобы не попасть в смешное и, вместе с тем, безвыходное положение.
«Как раз в это время была обнаружена изуродованная статуя девы Марии, которая стояла на углу одной из улиц города». Это вызвало большое волнение в городе. На место происшествия стекались толпы людей, выражающих свое соболезнование и возмущение. Король также был глубоко задет всем происшедшим. Настал благоприятный момент для врагов Беркена, и, воспользовавшись этим, они заявили: «Это плоды учения Беркена. Этим лютеранским заговором все вскоре будет ниспровергнуто: и религия, и законы, да и сам престол». – Там же, b. 13, ch. 9.
И снова Беркен был схвачен. Как раз в это время короля не было в Париже, и монахи получили возможность свободно действовать. Реформатора осудили и приговорили к смерти, а чтобы помешать Франциску I спасти его, приговор был приведен в исполнение в день оглашения. В полдень
Беркена повели на место казни. Огромнейшие толпы людей собрались, чтобы присутствовать при этом, и многие с чувством удивления и беспокойства смотрели на то, как добычей папства оказался представитель одного из лучших и храбрейших дворянских родов Франции. Удивление, возмущение, презрение и горькая ненависть омрачили лица всех очевидцев, и только одно лицо оставалось невозмутимым и спокойным. Мысли мученика были далеки от этой сцены волнений и скорби; он сознавал возле себя только присутствие своего Господа.
Он не замечал ни жалкой двухколесной телеги, на которой его везли, ни мрачных лиц своих гонителей, ни ужасной смерти, ожидающей его. Тот, Кто был мертв, и вот, жив во веки веков и имеет ключи ада и смерти, был рядом с ним (см. кн. Откровения 1:18). Лицо Беркена сияло небесным светом и миром. Он был одет согласно своему высокому происхождению в «бархатный плащ, атласный камзол алого цвета и золотистые панталоны». – D’Aubigne, History of the Reformation in Europe in the Tone of Calvin, b. 2, ch. 16. Пришел час, когда он должен был засвидетельствовать о своей вере перед Царем царей и всей Вселенной, и ни одна тень скорби не омрачала его радости.
Процессия медленно двигалась по запруженным народом улицам, и все с удивлением смотрели на его безмятежное, полное святого торжества лицо. «Он подобен, – говорили люди в толпе, – человеку, сидящему в храме и рассуждающему о святых вещах». – Wylie, b. 13, ch. 9.
Будучи привязанным к столбу, Беркен попытался было сказать несколько слов к народу, но монахи, опасающиеся за последствия, подняли крик, солдаты начали бряцать оружием и голос мученика потонул в этом шуме. Так в 1529 году высшие духовные власти цивилизованного Парижа «подали черни 1793 года отвратительный пример: заглушить священные слова умирающего на эшафоте». – Там же, b. 13, ch. 9.
Беркен был удушен, а его тело предали огню. Известие о его смерти причинило глубокую скорбь всем друзьям Реформации во Франции. Но его пример
не был забыт. «Мы тоже готовы, – говорили свидетели истины, – встретить смерть с радостью, устремляя наши взоры на грядущую жизнь». – D’Aubigne, History of the Reformation in Europe in the Time of Calvin, b. 2, ch. 16.
Во время преследований учителям реформаторской веры в городе Мо было запрещено проповедовать, и они удалились на другие поля. Некоторое время спустя Лефевр уехал в Германию, Фарель возвратился в свой родной город на востоке Франции, чтобы и на своей родине распространить свет истины. Со временем туда дошли слухи о всем происшедшем в Мо, и истина, проповедуемая им с таким бесстрашием и рвением, нашла своих приверженцев. Но вскоре власти города заставили его замолчать, и он был изгнан оттуда. Не имея больше возможности проповедовать открыто, он исходил все долины и селения, проповедуя в домах и пустынных местах, часто находя для себя приют в лесах и среди скалистых пещер, которые не раз были местом его убежища в детстве. Бог подготавливал его к великим испытаниям. «Кресты, гонения и козни сатаны, – говорил Фарель, – преследовали меня, и все это было намного тяжелее, чем я мог бы вынести своими силами, но Бог – мой Отец; Он посылал мне силы, и я верю, что Он никогда не оставит меня». – D’Aubigne, History of the Reformation of the Sixteenth Century, b. 12, ch. 9.
Как и в апостольские дни, преследования «послужили к большему успеху благовествования» (Филиппийцам 1:12). Изгнанные из Парижа и города Мо, «рассеявшиеся ходили и благовествовали слово» (Деяния 8:4). И таким образом свет проложил себе дорогу во многие отдаленные провинции Франции.
Бог продолжал подготавливать работников для расширения Своего дела. В одном из учебных заведений Парижа учился вдумчивый и уравновешенный юноша. Он выделялся среди всех остальных не только сильным, проницательным умом, но и своей внутренней чистотой и религиозным рвением. Благодаря своей даровитости и прилежанию, он вскоре стал гордостью колледжа, и с уверенностью можно было сказать, что в будущем Жан Кальвин станет
одним из самых способнейших и почтеннейших защитников церкви. Но луч Божественного света проник и сквозь стены схоластики и суеверий, окружавшие Кальвина. Он с ужасом слушал о новых учениях и нимало не сомневался в том, что еретики вполне заслуживали костра. Однако совершенно непреднамеренно Жан столкнулся лицом к лицу с ересью и невольно был вынужден испытать бессилие римской теологии в борьбе с протестантским учением.
Двоюродный брат Кальвина, приверженец Реформации, жил в Париже. Братья часто встречались и вместе обсуждали волнующие вопросы, касающиеся христианства. «В мире существуют две религии, – говорил Оливетан-протестант. – Одна религия – это та, которую изобрели сами люди, где человек старается заслужить спасение через обряды и добрые дела; а другая религия открыта в Библии, и она учит человека искать спасение единственно через свободный дар благодати Божьей».
«Я не хочу иметь ничего общего с твоим новым учением, – вскричал Кальвин; – Неужели ты думаешь, что я всю жизнь заблуждался?» – Wylie, b. 13, ch. 7.
Но, независимо от его желания, в его сознании возникали всевозможные мысли и волновали его. Оставаясь один, он рассуждал над словами брата. Он сознавал себя грешником; он видел себя без посредника в присутствии святого и справедливого Судьи. Заступничество святых, добрые дела, обряды церкви – все оказалось бессильным искупить его грех. Он ничего не видел перед собой, только один мрак вечного отчаяния. Напрасно ученые церкви пытались помочь его горю. Исповеди, епитимьи ничем не помогли; они не были в состоянии примирить его душу с Богом.
Находясь, по-прежнему, в таком душевном борении, Кальвин однажды посетил одну общественную площадь, где сжигали еретика. Он был до крайности смущен выражением мира, который покоился на лице мученика. В муках такой страшной смерти и, более того, отлученный от церкви, страдалец
проявил столько веры и смелости, которую молодой студент мучительно сравнивал со своим отчаянием и окружающим его мраком; и это в то время как он самым строжайшим образом во всем подчинялся церкви. Он знал, что эти еретики основывали свою веру на Священном Писании. И он решил исследовать Библию, чтобы открыть тайник их радости.
В Библии он нашел Христа. «О, Отец, – вскричал он, – Его жертва умилостивила Твой гнев; Его кровь омыла мою нечистоту; на кресте Он понес мое проклятие; Его смерть искупила меня. Мы тонем в собственных безрассудствах, но Ты поставил предо мной Твое Слово, подобно факелу, и Ты коснулся моего сердца, чтобы я почувствовал отвращение ко всем другим заслугам, кроме заслуг Иисуса». – Martyn, b. 3, ch. 13.
Кальвин воспитывался и готовился для принятия духовного сана. Когда ему было всего 12 лет, его назначили капелланом в небольшую церковь, и он был пострижен епископом согласно церковному канону. Жан не принял посвящения и не исполнял обязанностей священника, но стал членом духовенства, нося его титул и получая соответствующее жалованье.
Теперь же, сознавая, что он никогда не сможет стать священником, Кальвин принялся за изучение права, но потом оставил и это и решил посвятить свою жизнь Евангелию. Но стать открытым учителем Евангелия он не решался. Будучи по натуре застенчивым и хорошо понимая ответственность этой работы, он по-прежнему был склонен посвятить себя науке. Все же, уступая сердечным уговорам друзей, Жан, наконец, согласился. «Это удивительно – говорил он. – Происходить из такой простой семьи и удостоиться такой высокой чести » – Wylie, b. 13, ch. 9.
Кальвин с необычайной мягкостью и тактичностью начал свою работу, и слова его были подобны освежающей росе, падающей на землю. Он оставил Париж, поселился в небольшом провинциальном городке и находился там под покровительством принцессы Маргариты, которая, любя Евангелие, покровительствовала его ученикам. Кальвин в то время был юношей с
мягкими и cкромными манерами. Он начал свою работу, ходя из дома в дом. Вместе с членами семейств он читал Библию, открывая людям истины спасения. Слышавшие эту весть несли ее другим, и вскоре новый учитель начал посещать деревни и селения, находящиеся за пределами города. Кальвин находил доступ как в замки, так и в бедные хижины и неуклонно шел вперед, закладывая основания для будущих церквей, которым предстояло бесстрашно свидетельствовать об истине.
Несколько месяцев спустя он снова возвратился в Париж. Среди научного мира царило необычайное волнение. Изучение древних языков невольно привело людей к Библии, и многие, чьи сердца были затронуты ее истинами, начали горячо обсуждать эти вопросы и даже дискутировали с романистами. Хотя Кальвин и был искусным борцом в области богословской полемики, однако, он должен был выполнить более возвышенную миссию, чем эти шумные ученые. Среди народа возник интерес, и это был самый подходящий момент для того, чтобы познакомить его с истиной. В то время как в залах университетов происходили горячие богословские диспуты, Кальвин ходил из дома в дом, открывая людям Библию, объясняя народу истину и рассказывая о Христе распятом.
Согласно Божьему Провидению, Париж должен был получить еще одно приглашение принять Евангелие. Призывы Лефевра и Фареля были отвергнуты, но все классы и сословия великой столицы должны были услышать весть предостережения. Король, исходя из некоторых политических соображений, не объединился с Римом в борьбе против Реформации. Принцесса Маргарита по-прежнему лелеяла в своем сердце радужную надежду, что Протестантизм восторжествует во Франции. И она твердо решила, что реформаторская вера должна быть проповедана в Париже. Во время отсутствия короля она повелела протестантскому служителю проповедовать в церквах города. Когда папские сановники запретили делать это, принцесса предоставила свой дворец. Помещение быстро переоборудовали под церковь, где ежедневно в определенное время должны были проводиться богослужения, на которые приглашались люди всех классов и сословий.
Толпы народа хлынули на эти собрания. И не только зал, отведенный для служения, но и примыкающие к нему помещения были заполнены народом. Тысячи людей ежедневно приходили туда. Среди них были государственные деятели, юристы, купцы и мастеровые. Король, вместо того чтобы запретить эти собрания, повелел открыть еще две церкви в Париже. Никогда еще Слово Божье не вызывало к себе такого интереса. Казалось, дух жизни с небес повеял на народ. Пьянство, распущенность, раздоры и праздность сменились умеренным образом жизни, чистотой, порядком и прилежанием.
Но духовенство не дремало. Король отказался вмешаться и остановить проповедь, и они обратились к городским низам. Все средства были пущены в ход, чтобы возбудить страхи, предрассудки и фанатизм невежественной толпы. Слепо уступая своим лжеучителям, Париж, подобно Иерусалиму в древности, не узнал времени своего посещения и того, что служило к его миру. В течение двух лет Слово Божье проповедовалось в столице, но, в то время как многие приняли Евангелие, все же большинство народа отвергло его. Франциск I со своей стороны проявил религиозную терпимость, но он сделал это, преследуя свои определенные намерения, и паписты, воспользовавшись этим, вновь одержали победу. Церкви снова были закрыты, и снова был воздвигнут эшафот.
Кальвин все еще находился в Париже, готовясь, посредством исследования, размышления и молитвы, к своей будущей работе и продолжая распространять свет. Но, в конце концов, и он попал под подозрение. Власти города решили сжечь его на костре. Однажды, когда он, считая себя вне всякой опасности, находился у себя дома, к нему пришли друзья и сообщили, что представители власти уже направляются к его дому, чтобы арестовать его. И в это время раздался сильный стук в дверь. Нельзя было терять ни минуты. В то время как кто-то из друзей пошел открывать дверь, другие помогли реформатору спуститься через окно, и он быстро скрылся на окраине города. Остановившись временно в хижине одного из рабочих, который был другом Реформации, он переоделся в его одежду,
взвалил на плечи мотыгу и отправился в путь. Идя все время на юг, Кальвин вновь нашел убежище во владениях принцессы Маргариты. – См. D Aubigne, History of the Reformation in Europe in the Time of Calvin, b. 2, ch. 30.
Здесь в течение нескольких месяцев он оставался под покровительством своих могущественных друзей и мог свободно заниматься изучением Слова Божьего. Но его никогда не оставляла мысль о евангелизации Франции, и он не мог больше оставаться в бездействии. И как только утихла разыгравшаяся буря, Жан нашел для себя новое поле деятельности в Пуатье, где находился университет и где уже было радушно принято новое учение. Люди, принадлежавшие к различным классам, с радостью слушали евангельскую истину. Кальвин не проповедовал там публично, но в доме главы магистрата, а иногда и в общественном саду он открывал слова вечной истины перед теми, кто желал слушать их. Спустя некоторое время, когда число слушателей возросло, было решено перенести место собраний за город. Местом для собраний была избрана одна из пещер на склоне глубокого и узкого ущелья, деревья и нависающие скалы которого делали уединение еще более совершенным. Небольшие группы людей, оставляя город различными дорогами и стараясь быть незамеченными, приходили на это место. И в этой уединенной пещере они читали Библию и получали необходимые объяснения. Там протестанты Франции впервые приняли участие в Вечере Господней. Из этой маленькой церкви также было разослано несколько верных работников.
Еще раз Кальвин возвратился в Париж. Его не оставляла надежда, что Франция как нация должна принять Реформацию. Но вскоре он убедился, что не было почти никакой возможности работать там. Проповедовать Евангелие – означало тут же быть схваченным и отправленным на эшафот, и, в конце концов, он решил отправиться в Германию. Едва он оставил Францию, как вновь разразилась страшная буря преследования, и, если бы он не уехал, то и его, без сомнения, постигла бы общая участь.
Французские реформаторы, серьезно желая видеть свою страну идущей наравне с Германией и Швейцарией, решили нанести по суевериям Рима смелый удар, который всколыхнул бы всю нацию. В одну ночь по всей Франции были расклеены плакаты, резко критикующие
мессу. Но, вместо ожидаемого успеха, этот горячий и необдуманный шаг принес гибель не только его участникам, но и всем друзьям реформы по всей Франции. Паписты получили то, чего так долго ожидали, – предлог, который оправдывал бы полное уничтожение еретиков как опасных врагов трона и безопасности нации.
Неизвестная рука или опрометчивого друга Реформации, или коварного врага – это так и осталось покрытым мраком неизвестности – приклеила один из плакатов на дверях личной комнаты короля. Король пришел в ужас. Этой бумагой был нанесен беспощадный удар по суевериям, к которым в течение стольких столетий относились с таким благоговением и почтением. Беспримерная дерзость тех, кто осмелился бросить столь резкие и грубые слова в лицо монарху, привела короля в ярость. Какое-то время он стоял, весь дрожа от удивления и не зная, что сказать; затем его гнев вылился в следующие страшные слова: «Схватить всех, без исключения, подозреваемых в лютеранстве. Я уничтожу их всех». – Там же, b. 4, ch. 10. Жребий был брошен. Король твердо решил стать полностью на сторону Рима.
Немедленно были предприняты все меры для ареста каждого лютеранина в Париже. Паписты схватили одного бедного ремесленника, сторонника реформаторской веры, который обычно созывал верующих на тайные собрания, и под угрозой неминуемой смерти на эшафоте приказали ему показать папскому эмиссару дома всех известных ему в городе протестантов. Несчастный человек сперва в ужасе отверг такое низкое предложение, но, в конце концов, запуганный костром, он согласился стать предателем своих братьев. Сопровождаемые солдатами, священниками с кадильницами и монахами, Морин, агент королевской сыскной полиции, и несчастный человек, продавший свою совесть, медленно и бесшумно двигались по улицам города. Эта процессия была устроена как бы в честь «святых таинств», как акт искупления за нанесенные протестантами оскорбления мессы. Но под всей этой «священной» пышностью скрывались страшные планы.
Когда подходили к дому лютеранина, предатель подавал знак рукой, процессия останавливалась, моментально окружали дом, хватали всех, находящихся в нем, заковывали в цепи, и страшная процессия продолжала свой путь дальше, в поисках новых жертв. Они «не пропускали ни одного здания, ни большого, ни малого, даже колледжей Парижского университета. ...Весь город дрожал перед Морином. ...Начался разгул террора». – Там же, b. 4, ch. 10.
Арестованных предавали на смерть со страшными мучениями, был издан специальный приказ ослаблять пламя костров мучеников для того, чтобы дольше продлить их муки. Но они умирали как победители, с непоколебимой твердостью и безмятежным, невозмутимым спокойствием и миром. Их гонители, бессильные поколебать их непреклонное мужество, чувствовали себя побежденными. «Во всех кварталах Парижа были сооружены эшафоты, и каждый день публично сжигались все новые жертвы, чтобы навести страх на людей. Это было сделано с целью устрашить людей и показать, какая участь ожидает тех, кто примет ересь. Но, тем не менее, в конце концов, победа осталась на стороне Евангелия. Весь Париж мог убедиться в том, каких людей формируют новые взгляды. Лучшей кафедрой были столбы, к которым привязывали мучеников для сожжения. Невозмутимая радость, освещающая лица мучеников, идущих на ...место мучительной смерти; их мужество среди пламени огня; их кроткое всепрощение за нанесенные оскорбления, не раз превращающее гнев в милость и ненависть в любовь, – все это с непреодолимой силой красноречия свидетельствовало в пользу Евангелия». – Wylie, b. 13, ch. 20.
Священники, заботясь о том, чтобы гнев народа не терял своей остроты и напряженности, распространяли о протестантах самые невероятные слухи. Их обвиняли в кровавом заговоре против католиков, в стремлении к свержению правительства и в подлом намерении убить короля. Но, вместе с тем, они не были в состоянии привести ни одного доказательства, подтверждающего правоту их обвинений. Однако эти страшные предсказания нашли свое исполнение при совершенно иных обстоятельствах и условиях. Жестокости, совершаемые католиками по отношению к невиновным протестантам, накапливались, вопия о возмездии, и принесли в более поздние века те самые суды, которые, по их предсказаниям, угрожали королю, его правлению и его подвластным;
но эти суды пришли через безбожников и самих папистов. И те страшные бедствия, которые разразились над Францией спустя 300 лет, были вызваны не установлением протестантизма, а его искоренением.
Подозрения, недоверие и ужас охватили все слои общества. Среди всеобщего волнения и тревоги стал очевидным и тот факт, как глубоко учение Лютера укоренилось в сердцах мужей, отличавшихся образованием, влиянием и величием характера. Самые высокие и ответственные посты вдруг опустели. Из города исчезли ремесленники, типографщики, ученые, профессора университетов, писатели и даже придворные. Сотни людей оставили Париж и, добровольно обрекая себя на изгнание, заявляли тем самым свою приверженность к реформаторскому учению. Паписты растерянно наблюдали за происходящим, дивясь тому, сколько не подозреваемых в ереси людей было вокруг них. И их ярость с еще большей силой обрушивалась на тех, кто находился в их власти. Тюрьмы были переполнены, и казалось, что уже сам воздух был пропитан дымом горящих костров, на которых сжигались исповедники Евангелия.
Франциск I горделиво мнил себя вождем великого движения за возрождение науки, характеризующего начало XVI столетия. Ему доставило большое удовольствие собрать при дворе писателей из всех стран. Его терпимость к Реформации отчасти и объяснялась его любовью к просвещению и презрением к невежеству и суеверию монахов. Но, охваченный неукротимой ревностью уничтожить ересь, этот поборник просвещения и культуры издал приказ о запрещении печатанья литературы во всей Франции. Франциск I является одним из многочисленных примеров того, что интеллектуальное развитие и культура не являются гарантией против религиозной нетерпимости и преследования.
Путем торжественной публичной церемонии Франция должна была засвидетельствовать о своем окончательном намерении уничтожить протестантизм. Священники требовали, чтобы всенародное оскорбление, нанесенное Небу через осуждение мессы, было искуплено кровью, и чтобы король ради своего народа публично дал свое согласие на проведение этого страшного дела.
На 21 января 1535 года было назначено проведение этого страшного церемониала. Все было подготовлено так, чтобы возбудить суеверный страх и слепую ненависть всей нации. Улицы всего Парижа были запружены народом. Эта церемония началась с большой пышной процессии. «Все дома, вдоль которых двигалось шествие, были украшены траурной драпировкой, и здесь и там возвышались алтари». Перед каждой дверью был зажжен факел в честь «святых таинств». До начала церемонии все шествие собралось у королевского дворца. «В первых рядах несли церковные знамена и кресты разных приходов; затем следовали парами жители города с горящими факелами». За ними следовали монахи четырех орденов в своих специальных одеяниях. Затем несли мощи известных святых. Замыкали шествие надменные кардиналы в своих пурпурно-алых одеяниях, украшенных драгоценностями.
«Просфору нес епископ Парижа под великолепным балдахином, …который поддерживали четыре принца крови. ...В конце этой толпы шел король. ...На Франциске I в тот день не было ни короны, ни королевского одеяния». С «непокрытой головой, опущенными глазами и с зажженной свечой» шел король Франции «как кающийся грешник». – Там же, b. 13, ch. 21. Возле каждого алтаря он в смирении падал на колени и просил прощения – не за пороки, развратившие его душу, не за невинную кровь, обагрившую его руки, но за страшный грех своих подданных, которые осмелились осудить мессу. За ним шла королева, а за ней – государственные сановники, также попарно и с зажженными факелами.
В тот день король обратился с речью в большом зале епископского дворца к высокопоставленным сановникам своего королевства. Он вышел к собравшимся со скорбным лицом и в трогательных, красноречивых словах сокрушался «о преступлении, богохульстве, позоре и скорби», постигшим всю нацию. И затем король обратился ко всем своим верным подданным с просьбой помочь в искоренении пагубной ереси, угрожающей Франции гибелью. «Как верно то, господа, что я ваш король, – сказал он, – так же верно и то, что, если бы я знал, что какой-нибудь из членов моего
тела заразился этой мерзостной гнилостью, я отдал бы его вам на отсечение. ...И более того, если бы я видел кого-либо из моих детей, опороченных этим проклятием, я тоже не пощадил бы его. ...Я лично выдал бы его и принес в жертву Богу». Когда он говорил это, слезы текли по его щекам, и все собрание в один голос воскликнуло: «Мы желаем жить и умереть за католическую веру » – D’Aubigne, History of the Reformation in Europe in the Time of Calvin, b. 4, сh. 12.
Каким страшным был мрак, окутавший народ, который отверг свет истины «Спасительная благодать» была послана, но Франция, после того как она видела ее силу и святость, после того как тысячи, привлеченные ее Божественной красотой, обратились, и города и селения были освещены ее светом, не приняла эту истину, но избрала тьму вместо света. Они отвергли предлагаемый им небесный дар. Они назвали зло добром и добро злом, пока, наконец, не сделались добычей своего же самообольщения. И теперь, если они действительно верили в то, что совершают работу Божью, преследуя Его народ, то эта их так называемая искренность не снимала с них вины. Они добровольно отвергли свет, который мог бы спасти их от заблуждения и удержал бы их души от кровопролития.
Торжественная клятва искоренить ересь прозвучала в великом соборе, где, спустя почти три столетия, народ, забывший Бога, должен был короновать «богиню Разума». После этого шествие снова двинулось по улицам Парижа, и представители Франции принялись за исполнение того дела, в котором поклялись. «На небольшом расстоянии друг от друга были сооружены эшафоты, на которых должны были сжигаться живыми верующие-протестанты; и все было устроено так, чтобы как раз в момент приближения короля ярко горели живые костры, и чтобы процессия также могла видеть их мучения». – Wylie, b. 13, сh. 21. Слишком тяжело и мучительно входить в подробности страданий, перенесенных этими свидетелями Иисуса Христа, но можно с уверенностью сказать, что они отдавали свою жизнь без малейшего колебания или сомнения. Когда одного протестанта уговаривали отречься, он ответил: «Я верю только в то, о чем проповедовали пророки и апостолы, и во что
верили все святые. Моя вера покоится в Боге, Который сразит все силы ада». – D’Aubigne, History of the Reformation in Europe in the Time of Calvin, b. 4, сh. 12.
Неоднократно все шествие останавливалось у мест мучений. Наконец, подойдя к королевскому дворцу, толпы народа начали расходиться; король и прелаты были очень довольны всем, происшедшим в течение дня, и поздравляли друг друга с тем, что так успешно начатая работа завершится полным уничтожением ереси.
Евангелие мира, отвергнутое Францией, обрекалось на все большее искоренение, и это должно было принести свои страшные плоды. 21 января 1793 года, 258 лет спустя после того дня, когда Франция поклялась уничтожить реформаторов, по улицам Парижа шла другая процессия с совершенно иными намерениями. «И вновь король был центральной фигурой процессии; снова раздавались крики, шум, снова толпа требовала жертв, и вновь там были воздвигнуты мрачные эшафоты, и снова день завершился истязаниями. Людовик XVI всей силой сопротивлялся своим палачам и тюремщикам, и когда, наконец, эта тщетная борьба ни к чему не привела, его притащили к плахе и там ему беспощадно отсекли голову». – Wylie, b. 13, ch. 21. Погиб не только король; в те кровавые дни господства террора на том же самом месте с помощью гильотины были казнены 2800 человек.
Реформация предлагала миру открытую Библию, доступные пониманию предписания Закона Божьего и стремилась к тому, чтобы запечатлеть его требования в совести народа. Безграничная любовь открыла перед людьми принципы Неба. Бог сказал: «Итак, храните и исполняйте их; ибо в этом мудрость ваша и разум ваш перед глазами народов, которые, услышав о всех сих постановлениях, скажут: только этот великий народ есть народ мудрый и разумный» (Второзаконие 4:6). Когда Франция отвергла этот небесный дар, она посеяла семена анархии и гибели, результатом и неизбежным плодом чего явились революция и господство террора.
Еще задолго до преследования, вызванного расклеиванием плакатов, смелый и пылкий Фарель был вынужден бежать из своего отечества. Он отправился в Швейцарию и там, помогая Цвингли, добился крупных успехов в деле Реформации. Все свои последующие годы он провел в Швейцарии, однако, продолжал постоянно оказывать решительное влияние на Реформацию во Франции. В течение первых лет своего изгнания он главным образом работал над распространением Евангелия в своей родной стране. Он отдал много времени проповеди среди своих соотечественников, живущих недалеко от границы, где с неослабеваемым вниманием следил за борьбой и помогал им словом ободрения и советом. С помощью других изгнанников сочинения германских реформаторов были переведены на французский язык и вместе с Библией отпечатаны в большом количестве и распространены по всей Франции. Книгоноши приобретали эти книги по низким ценам; получаемая прибыль стимулировала их труд.
Фарель начал свою работу в Швейцарии в скромной должности школьного учителя. Уединившись в небольшом церковном приходе, он посвятил себя обучению детей. Помимо школьной программы он осторожно вводил и пункты библейских истин, надеясь посредством детей заинтересовать и их родителей. Некоторые из них обратились, но священники мешали этой работе и настраивали суеверный народ против него. «Это не может быть Евангелие Христа, – настойчиво твердили они, – потому что проповедь его приносит не мир, а войну». – Wylie, b. 14, ch. 3. Подобно первым ученикам, Фарель бежал из одного города в другой. Скитаясь, он шел из деревни в деревню, из города в город, терпя голод, холод, лишения и постоянно подвергаясь опасностям. Он проповедовал на рыночных площадях, в церквях, а изредка с соборных кафедр. Иногда Фарель находил церковь совершенно пустой, а порой его проповедь прерывалась криками и насмешками; иногда его насильно выталкивали из-за кафедры. Неоднократно на него нападала чернь и избивала до полусмерти. Но, невзирая ни на что,
он шел вперед. Часто терпя поражение, Фарель с неослабеваемой настойчивостью возвращался обратно, вступая в бой, и селения, которые прежде были цитаделью папства, открывали свои врата перед светом Евангелия. Тот небольшой церковный приход, где он впервые начал работать, вскоре принял реформаторскую веру. Такие города, как Морат и Нойхатель также отказались от римских обрядов и удалили из своих церквей идольские изображения.
Фарель долго вынашивал в своем сердце горячее желание водрузить знамя протестантизма в Женеве. Если бы удалось завоевать этот город, он мог бы стать центром Реформации для Франции, Швейцарии и Италии. Преследуя эту цель, он продолжал усердно работать, пока все города и селения, окружающие Женеву, не приняли реформаторское учение. И только тогда, в сопровождении своего друга, он вошел в Женеву. Но там ему удалось сказать только две проповеди. Священники, не добившись от гражданских властей его осуждения, вызвали Фареля на церковный совет, на который пришли с припрятанным под ризами оружием, намереваясь его убить. Снаружи дом был окружен разъяренной чернью, вооруженной дубинками, мечами, чтобы в том случае, если ему удастся уйти из рук совета, сама толпа рассчиталась с ним. Однако присутствие должностных лиц города и вооруженных воинов спасло его. На следующее утро Фарель вместе со своим товарищем был переправлен через озеро в безопасное место. Так окончилась его первая попытка проповеди Евангелия в Женеве.
Для вторичной попытки выбор пал на ничем не приметного молодого человека такого робкого вида, что даже признанные друзья Реформации холодно встретили его. Что мог сделать этот юноша там, где был отвергнут Фарель? Каким образом этот робкий и неопытный юноша устоит перед теми бурями, от которых были вынуждены бежать такие сильные и отважные мужи? «Не воинством и не силою, но Духом Моим, говорит Господь Саваоф» (Захария 4:6). «Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1 Коринфянам 1:27). «Потому что немудрое Божье премудрее человеков, и немощное Божье сильнее человеков» (1 Коринфянам 1:25).
Фромент начал свою работу как школьный учитель. Он преподавал детям истины, и ребята повторяли их
, возвратившись домой. Вскоре начали приходить и родители, чтобы послушать библейское толкование, и постепенно классная комната наполнилась внимательными слушателями. Новый Завет и трактаты, широко распространенные в то время, читались теми, у кого не доставало смелости открыто прийти и послушать новое учение. Спустя некоторое время и этот работник был вынужден бежать, но проповеданные им истины уже успели овладеть сознанием народа. Деревцо Реформации было посажено, и оно продолжало укрепляться и расти. Проповедники вернулись, и, благодаря их трудам, протестантское богослужение, в конце концов, было учреждено в Женеве.
Город уже принял Реформацию, когда Кальвин после долгих скитаний и превратностей вошел в его врата. Возвращаясь после очередного посещения своих родных мест в Базель, он обнаружил, что вся дорога занята войсками Карла V, и был вынужден пойти окольным путем через Женеву.
В этом приезде Кальвина Фарель видел руку Божью. Хотя Женева и приняла реформаторскую веру, все же еще было необходимо совершить там огромную работу. Люди должны были обратиться к Богу не целыми общинами, но каждый лично; работа возрождения должна была совершиться в сердце и сознании каждого человека не постановлениями советов, но силой Духа Святого. Несмотря на то, что жители Женевы отвергли авторитет Рима, они все еще не были готовы отказаться от пороков, расцветших под его правлением. Учредить там чистые принципы Евангелия и приготовить людей достойным образом занять то положение, к какому призывало Провидение, было нелегкой задачей.
Фарель был убежден, что нашел в Кальвине того человека, с которым он сможет сотрудничать в этом деле. Во имя Бога он торжественно умолял молодого евангелиста остаться работать в Женеве. Это предложение испугало Кальвина. Робкий и миролюбивый по натуре, он боялся смелых, независимых и вспыльчивых жителей Женевы. Слабое здоровье и склонность к умственным занятиям
побуждали его искать уединения. Кальвин считал, что посредством написания своих трактатов он гораздо лучше сможет послужить людям. Но торжественная просьба Фареля пришла к нему как небесный призыв, и он не осмелился отказаться. Ему казалось, как он говорил, что “Бог простер Свою руку с неба, положил ее на него и безоговорочно поставил его на место, которое он с такой поспешностью желал оставить”. – D’Aubigne, History of the Reformation in Europe in the Time of Calvin, b. 9, ch. 17.
В то время большие опасности угрожали делу протестантизма. На Женеву обрушились папские анафемы, и могущественные государства угрожали ей гибелью. Как мог этот небольшой город сопротивляться столь могущественной иерархии, в то время как короли и императоры так часто покорялись ей? Как мог устоять этот город перед армиями завоевателей мира?
Во всем христианском мире протестантизму угрожали страшные враги. Прошло время первых побед Реформации; Рим собрал новые силы, надеясь окончательно уничтожить ее. Именно в это время был учрежден Иезуитский орден, один из самых жестоких, беспринципных и могущественных поборников папства. Свободные от всяких земных привязанностей и интересов, мертвые к проявлению естественных чувств и наклонностей, с заглушенной совестью и разумом, иезуиты не признавали никакой власти, никаких связей, кроме своего ордена, и никакого другого долга и ответственности, кроме расширения власти своего ордена17. Евангелие Христа сделало своих приверженцев способными достойно встречать любые опасности, переносить страдания, холод, голод, лишения, нужду и высоко держать знамя истины перед лицом пыток, темниц и эшафота. Этой силе иезуиты противопоставили фанатизм, который помогал им переносить подобные тяготы и опасности и бороться с истиной, не брезгуя никакими средствами. Не существовало такого большого преступления, которого они не могли бы совершить; не было такого низкого обмана, на который они не пошли бы, и никакая «маскировка» не была для них слишком трудной, чтобы не предпринять ее. Обреченные обетом на вечную нищету и покорность, они настойчиво стремились к богатству и власти, чтобы отдать их для уничтожения протестантизма и восстановления папского владычества.
Как члены своего ордена они посещали тюрьмы и больницы, служили бедным и больным, говорили о своей отрешенности от мира и о том, что они носят священное имя Иисуса, Который ходил и делал добро. Но под этим безупречным внешним видом часто скрывались самые преступные и ужасные намерения. Орден руководствовался следующим главным принципом: цель оправдывает средства. Согласно этому, ложь, воровство, ложные клятвы, убийства не только оправдывались, но и поощрялись, если все это могло послужить интересам церкви. Прибегая к разным ухищрениям, иезуиты пробирались на государственные посты, становились королевскими советниками и управляли политикой народов; исполняли обязанности слуг, чтобы шпионить за своими господами; основывали колледжи для княжеских и дворянских детей, школы для простого народа, и, таким образом, дети протестантов попадали под влияние папских обрядов. Вся внешняя пышность и театрализованность римского служения скрывала в себе намерение пленить сознание человека, его воображение, и таким образом свобода, за которую так мужественно сражались и проливали кровь отцы, предавалась их детьми. Иезуитский орден быстро распространился по всей Европе, повсюду способствуя возрождению папства.
Для того чтобы дать больше власти в руки этого ордена, специальным папским декретом была возрождена инквизиция18. Невзирая на всеобщее отвращение даже в католических странах, папскими вождями был вновь восстановлен этот страшный трибунал, приговоры которого, слишком ужасные для того, чтобы быть вынесенными на дневной свет, совершались в секретных тюрьмах. Во многих странах тысячи и тысячи самых лучших людей нации – самые чистые и благородные, самые умные и образованные, благочестивые и преданные пасторы, трудолюбивые и любящие свою родину граждане, выдающиеся ученые, талантливые художники, искусные ремесленники – были либо убиты, либо вынуждены бежать в другие страны.
К подобным средствам прибегал Рим, чтобы потушить свет Реформации, лишить народ Библии и вновь ввергнуть его в невежество и суеверие мрачного
средневековья. Но, благодаря заботе Бога и трудам тех благородных мужей, которых Он выдвигал после Лютера, протестантизм не был уничтожен. Он обязан своей жизнеутверждающей силой не княжеской милости и оружию. Самые маленькие страны, самые скромные и слабые нации становились его крепостью. Такой, например, была крошечная Женева в окружении своих могущественных врагов, замышляющих уничтожить ее; такой была Голландия с ее песчаными берегами Северного моря, которая мужественно сражалась против тирании Испании, представляющей собой в то время одно из крупнейших и богатейших государств мира; такой была и суровая неплодородная Швеция, одержавшая великие победы в деле Реформации.
Около 30 лет Кальвин трудился в Женеве, трудился, прежде всего, над созиданием церкви, которая руководствовалась бы только чистотой нравственного учения Библии, а также над распространением Реформации во всей Европе. Его метод работы как общественного руководителя не был лишен ошибок, так же, как и его учение не было свободно от заблуждения. Но он сыграл выдающуюся роль в распространении истин, имеющих особо важное значение в то время, в развитии принципов протестантизма, направленных против папских учений, и в насаждении в реформаторских церквах простоты и чистоты жизни, вместо гордости и испорченности, взлелеянных под мантией римского учения.
Женева посылала учителей и книги для распространения реформаторских учений. К ней обращали свои взоры гонимые всех стран за советом, ободрением и наставлением. Город Кальвина стал местом убежища для гонимых реформаторов всей Западной Европы. Спасаясь от страшных бурь преследования, длившегося столетиями, беглецы приходили к вратам Женевы. Истощенные, израненные, лишенные семейств и отечества, они встречали здесь радушный прием и нежную заботу, и, найдя здесь свою вторую родину, становились благословением для принявшего их города, отдавая ему свое мастерство, знание и благочестие. Многие из тех, которые нашли здесь убежище, возвращались снова к себе домой, чтобы бороться там против тирании Рима. Джон Нокс, смелый шотландский реформатор, немало английских пуритан, голландские и испанские протестанты, французские гугеноты – все они вынесли из Женевы факел истины, чтобы осветить и свою родную землю ее светом.